
Британский художник Дэвид Хокни, один из главных визионеров искусства второй половины XX века, скончался в возрасте 88 лет. Его уход – конец целой эпохи: семь десятилетий неустанной работы, сотни полотен и принципиальный отказ останавливаться на достигнутом даже в глубокой старости.
Хокни редко оставался на месте – ни географически, ни художественно. Он вырос в промышленном Брэдфорде, и родные пейзажи Йоркшира питали его всю жизнь: суровые поля, голые деревья, тяжёлое северное небо. Но в 1960-х художник перебрался в Лос-Анджелес – и будто попал в другое измерение. Калифорнийский свет, синева бассейнов, праздная расслабленность богатых кварталов – всё это стало его фирменной темой на десятилетия.
Серия картин с бассейнами, и прежде всего знаменитое полотно «Большой всплеск», превратилась в культурный символ целой эпохи. Сейчас, после смерти мастера, эта работа – медитация о присутствии и исчезновении – читается совсем иначе. Пустой бассейн. Взметнувшаяся вода. Никого.
Хокни никогда не зацикливался на одном инструменте. Живопись, литография, фотоколлаж, театральные декорации – он осваивал каждое новое пространство с азартом студента. Портреты друзей и знаменитостей стали отдельным пластом его наследия: он умел передавать не сходство, а характер – через позу, через цвет фона, через минимальный жест.
В последние годы Хокни и вовсе удивил арт-мир: он взял в руки iPad и начал рисовать прямо на экране. Критики поначалу скептически качали головами. Художник не обращал на это внимания. Серии цифровых пейзажей и портретов близких, созданные на планшете, были выставлены в крупнейших галереях мира – и публика реагировала так же, как на масло и акварель. Это редкое умение: оставаться собой, меняя всё вокруг.
За восемь с лишним десятилетий жизни Хокни стал одним из самых узнаваемых художников планеты. Его работы регулярно уходят на аукционах за десятки миллионов фунтов – в 2018 году «Портрет художника» был продан почти за 90 миллионов долларов, побив тогдашний рекорд для живого автора.
Но дело не только в деньгах. Хокни доказал, что большое искусство не обязано быть мрачным, концептуальным или непонятным. Он делал его радостным. Провокационным. Живым. И делал это до самого конца.